Галина Корол | 2026-04-27

Под контролем России находятся примерно 1,6 миллиона украинских детей. Более 20 000 из них могут быть депортированы. Украине удалось вернуть на родину 2 070 детей. В прошлом месяце США выделили $25 млн, чтобы изменить эту ситуацию.

Эти средства призваны решить две задачи: определить местонахождение детей и оказать им помощь по возвращении. Обе эти задачи гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Артему было 16 лет, когда российские солдаты забрали его отца из дома в Купянске. Они избили его на глазах у семьи, обвинив его в связях с силами сопротивления. Затем пришла очередь самого Артема — его депортировали, забрав прямо из школы, куда он пришел, чтобы получить свой аттестат.

«Они забрали всех от 5 до 17 лет. Мы не понимали, куда нас везут», — вспоминает он в интервью опубликованном на сайте Bring Kids Back UA.

Артем провел шесть месяцев в полуразрушенном здании на подконтрольной России территории. Детей там расселили по десять человек в комнате, спать им приходилось на железных кроватях с металлической сеткой. Кормили их каждый день перловкой, тушенкой и безвкусным компотом с сухарями. «С тех пор, когда я вижу перловку, меня тошнит. Я ее не ем», — рассказывает он.

Почти сразу началась системная обработка. Учеба велась на русском языке. Во время посещений военных детей заставляли надевать российскую форму и участвовать в демонстративных мероприятиях. Угрозы были обычным делом.

«Мне постоянно говорили: тебя отдадут в российскую семью, назад ты не попадешь», — рассказывает Артем. Его другу удалось добыть телефон, и всего один звонок домой стал переломным моментом для его возвращения.

«Я хочу, чтобы все знали мою историю, чтобы россияне вернули всех детей. Я пережил это, и я не хочу, чтобы другие дети переживали то же самое», — говорит Артем.

$25 млн для системного поиска

Финансирование со стороны США направлено на решение одной из основных проблем: российская система депортации построена таким образом, чтобы заметать следы. Детей перемещают по разным регионам России, размещают в интернатах, лагерях или в российских семьях, меняют им документы и имена.

Екатерина Рашевская, юрист и эксперт Регионального центра по правам человека (RCHR), рассказала «Контуру» один случай, который наглядно иллюстрирует эту проблему. Маргарита Прокопенко, скорее всего, стала Мариной Мироновой. В настоящее время известно, где она находится и кто ее удерживает, но вернуть ее домой — это уже совсем другое дело.

«Мы не вернем существенно большее количество детей только за счет увеличения финансирования. Главная проблема остается в препятствиях, которые создает Российская Федерация», — отмечает Рашевская.

К этим препятствиям относятся и запугивание со стороны Федеральной службы безопасности (ФСБ), и заблокированные контрольно-пропускные пункты и жесткие ограничения на пересечение границы. С января в России требуются биометрические паспорта для всех детей, в том числе младше 14 лет, а также обширный пакет документов от их законных представителей. Кроме того, подростки сталкиваются с дополнительным риском — в 17 лет они получают повестки о призыве, а по достижении 18 лет могут быть призваны в российскую армию.

Екатерина Рашевская подчеркивает, что установление местонахождения ребенка еще не гарантирует его автоматического возвращения домой. Работа с полученной информацией в этом вопросе требует стратегического подхода. Необходимо четко разграничивать данные, необходимые для оперативного спасения, и те, которые станут доказательной базой для привлечения виновных к ответственности. Некоторые доказательства могут ждать своего часа в течение десятилетий.

«Дети, даже если они не вернутся, должны иметь в будущем доступ к информации о своем происхождении, потому что это их неотъемлемое право», — говорит она.

После возвращения

Вторым направлением станет реабилитация по возвращении.

Психолог благотворительного фонда «Голоса детей» Юлия Тукаленко отмечает: дети возвращаются не в прошлую жизнь, а в совершенно новое состояние, с которым еще предстоит научиться жить.

«Проявления могут быть очень разными: это зависит и от возраста ребенка, и от того опыта, который он пережил, и от того, как долго он там находился», — говорит она.

Некоторые дети становятся тихими, послушными, почти незаметными. Обычно это результат длительной жизни в условиях контроля, где ребенок привыкает не проявлять себя, чтобы избежать негативных последствий. В других случаях реакция противоположная: агрессия, резкие эмоциональные всплески, повышенная чувствительность. И то и другое — нормальная реакция на пережитое.

Травма также проявляется в нарушении сна, сильной возбудимости, трудностях с концентрацией, состоянии постоянной настороженности.

«С виду очень сложно определить, что ребенок пережил такой опыт, — говорит психолог. — Снаружи это может выглядеть как нормальное поведение, но внутри — постоянная готовность к опасности».

Депортация — это не только перемещение, объясняет Тукаленко. Это среда, которая постепенно меняет человека. Это язык, который ограничивают или вытесняют. Это школа, где меняется содержание обучения. Это навязанная идеология и ежедневное давление со стороны как взрослых, так и сверстников. Дети вырабатывают стратегию выживания: внешне они демонстрируют соответствие нарративам, но в душе их отвергают.

Восстановление может занять не один год. По словам психолога, главное в этот момент — не пытаться заставить ребенка быть «таким, как раньше». Задача одновременно и проще, и сложнее: создать безопасное пространство, в котором понимают, принимают и поддерживают.